Вы уехали из Франкфурта и собирались, как Вы говорили тогда,
переселиться в Париж, но вместо этого застряли в Мюнхене…
Я не застрял в Мюнхене. В Мюнхене я потому, что снимаю здесь
очередную картину.
И что это за картина?
Это фильм об одном молодом человеке, убийце, попытка рассказать
о том, что в совершенном преступлении виноват не столько сам молодой
человек, сколько его воспитание и окружающая среда. Картина в
чем-то напоминает судебные репортажи в духе Маунца из "Шпигель"
или Пегги Парнасс из "Конкрет". И главный мотив здесь
один: "Я просто хочу, чтобы вы меня любили"
Вы опираетесь на какой-то конкретный случай из судебной
практики?
Нет. История основывается на одном интервью с осужденным на пожизненное
заключение, которое было проведено двумя социологами.
И когда вы натолкнулись на этот материал?
Года три-чертыре назад, потом он снова попался мне на глаза,
год спустя, или что-то около того. И когда мне захотелось снять
такую историю, я снова вспомнил об этом интервью.
Когда Вы написали сценарий?
После того, как уехал из Франкфурта.
Это первое, что Вы написали после Франкфурта?
Первое…
Во Франкфурте Вы ведь уже написали пьесу, которую собирались
ставить в Театре на башне…
Я и после отъезда хотел поставить "Город, мусор и смерть"
в театре. Правда, теперь я положил эту пьесу под сукно. Потому
что недавной по этой пьесе мой друг Даниэель Шмид снял очень хороший
фильм, съемки завершены, картина уже смонтирована, сейчас идет
перезапись.
Вы тоже там снимались?
Да, я исполняю одну из главных ролей.
Еще один "франкфуртский проект" - роман Герхардта
Цверенца "Земля, как и луна, не пригодна для человеческого
обитания"…
Верно. В марте-апреле следующего года я приступаю к экранизации
этой вещи во Франкфурте.
А по длине, это будет обычный фильм?
Пока он представляется мне бесконечно длинным.
Это будет такая крупномасштабная картина?
Она будет ровно такой длины, какой она должна быть.
Из каких источников будет финансироваться этот проект?
В настоящее время о своем интересе заявило WDR, кроме того мы
представили сценарий на рассмотрение одного фонда, плюс - собственный
капитал, при всех условиях мы исходим из того, что бюджет картины
будет составлять около 1,5 млн. марок. Мы надеемся, что соберем
эту сумму. Тогда это будет первая моя картина, на которой у меня
действительно будут деньги. И это будет самый дорогой из всех
моих фильмов.
А когда фильм будет снят, предполагаете ли Вы показать его
на каком-нибудь фестивале например, в Каннах?
Нет, туда нам не попасть, скорее на Нью-Йоркском фестивале. Мне
очень нравится этот фестиваль. Хотя в сущности все это не имеет
никакого значения. Для немецкого проката фестивали не играют никакой
роли. От того, что "Каспар Хаузер" Вернера Херцога с
успехом прошел в Каннах, в его прокатной судьбе ничего не изменилось.
А с чем это связано?
Не знаю. Может быть это зависит от самой картины, но во многом
это определяется и системой немецкого проката, которая оставляет
желать лучшего.
В чем Вы видите ее недостатки?
Главный недостаток заключается в том, что крупные прокатчики
сами вкладывают деньги в кинопроизводство и в первую очередь продвигают
свои картины. Потом у них наверняка есть свои договоренности с
владельцами кинотеатров. Не знаю, я плохо разбираюсь в этом. Я
только знаю, что это очень сложно - ввести в покат картину так,
как она того заслуживает.
Не кажется ли Вам, что западнонемецким фильмам вообще довольно
сложно попасть в отечественные кинотеатры, прежде всего из-за
давления, которое оказывает американский прокат?
Действительно, сложно, но сейчас положнение стало несколько лучше,
чем два-три года тому назад, здесь явно наметились положительные
сдвиги. Кроме того, мне кажется, что и немецкая публика начинает
постепенно проявлять более широкий интерес к немецкому кинематографу,
если у нас сформируетмя настоящая потребность в отечественном
кино, то иностранные прокатичики не смогут уже оказывать такого
давления. Но можем ли мы действительно рассчитывать на большой
успех… ? Вся беда в том, что из картин, которые задумывались с
большим разхмахом, в результате, как это ни смешно, ничего хорошего
не получалось. Единственное исключение составляет разве что "Катарина
Блум" Шлендорфа…
В чем причина того, что за границей немецкий (западнонемецкий)
кинематограф в целом привлекает к себе все большее внимание -
прежде всего критики. Это не означает, однако, что публика…
А вот как раз и нет.
Вы полагаете, что зрители…
Самым большим успехом за границей пользовались картины Герцога,
мои и, я думаю, Зиберберга ("Людвиг"). Если в Париже
фильм Вернера Герцога посмотрели сотни тысяч зрителей, то это
уже успех, а сколько зрателей придут смотреть картину здесь? А
фильм "Страх съесть душа" шел в Лондоне больше полугода
при полном аншлаге.
Чем можно объяснить такой интерес за границей?
Теперь в Германии снова появились молодые режиссеры, которые
пытаются по-своему отреагировать на ту действительность, которую
они видят, с которой они сталкиваются. И это все люди, которые
уже по многу лет работают в кинематографе, то есть люди, которые,
снимая свои фильмы, многому научились в техническом плане. Вот
это мастерство, которое отличает своременных немецких кинематографистов,
в сочетании с большей честностью по сравнению с тем, что мы имели
в Германии в течение последних тридцати лет, и вызывает такой
интерес за границей.
При этом, однако, некоторые из этих фильмов, пользующихся
успехом, едва ли можно определить как реалистичные в общепринятом
смысле, это скорее своеобразные "переводы" (фильмы Герцога
прежде всего, отдельные работы Зиберберга)…
Этим и объясняется их успех. Что же касается "реализма",
то мне не хотелось бы сейчас снова пускаться в длинные рассуждения
по этому поводу. Для меня эти фильмы реалистичны, и все.
А если сформулировать вопрос иначе: где для Вас проходит граница
между тем, что реалистично и тем, что нереалистично? Связан для
Вас реализм с понятием правды?
Да, у меня - своя правда, у них - своя. Это скорее всего две
разных правды….
А где начинается тогда ложь?
Ложь начинается там, где вступает в игру спекуляция. Не знаю,
но я не могу себе представить, чтобы неискренность в конечном
счете не вышла наружу, в любой картине так или иначе видны мотивы,
по которым эта картина была сделана.
Значит, получается, что Вы не признаете разницы между "действительностью"
и представлением о ней?
Почему не признаю. Признаю. Это ведь и есть то, на чем держится
так называемое реноме этих картин за границей. Вопрос вообще так
не стоит, потому что с самого начала было четко определено, что
это не просто "действительность" как таковая, а заново
сформированная действительность, которая, взаимодействуюя с сознанием
того, кто видит нечто, складывается в новую действительность.
Это не повторение действительности. Я знаю только ранние фильмы
Вернера Герцога, но даже в них видно, что если он показывает много
пейзажей, то показывает он их не как фотограф, ведь его картины
пустыни, например, ( в "Фата Моргане") соотнесены с
определенной музыкой и это сочетание вызывает в сознании зрителя
ту действительность, с которой человек сталкивается, попадая в
пустыню.
А какую роль играет тогда субъективный момент?
Я бы сказал очень большую. Может быть это опять прозвучит слишком
реакционно, но я считаю, что чем больше в картине личного момента,
тем больше она рассказывает о той стране, в которой она была создана.
Почему это должно звучать реакционно?
Просто существует целый ряд определенных группировок (политических),
и если человек принадлежит к той или иной группировке, он обязан
принимать и ее идеологию. Но мне кажется, что качество фильмов
складывается из прямо противоположого. Чем меньше человек зависит
от той или иной группы, или другими словами, чем бльше он стремиться
выработать свое собственное отношение, тем честнее и правдивее
его взгляд на действительность.
Не кажется ли Вам, что именно это и составляет слабую сторону
первых авторских фильмов "оберхзаузенцев".
Действительно, этим фильмам не хватало техники и совершенства,
так что относительно того, что делалось в других странах, эти
фильмы нельзя признать хорошими. Хотя, разумеется, среди них были
и хорошие работы уже хотя бы потому, что они много о чем говорили.Но
для меня важно другое. Для меня крайне важно делать совершенные
фильмы, при этом совершенство это лишь путь, пользуясь которым
я могу "довезти" до зрителя какую-то часть действительности.
Честно говоря, мне не всегда понятно, откуда у Вас это преклонение
перед совершенством? Разве нельзя сказать, что очень часто у хорошего
фильма есть "слабые места", которые составляют его "сильную
сторону"? Ведь абсолютно совершенная картина - мертва…
Вот уж нет. Бог ты мой, посмотрите картины Феллини. Может быть
они Вам кажутся мертвыми, но для меня это самые совершенные фильмы
на свете. В них нет ни одной слабой секунды, ни одной, и я не
знаю других таких личных фильмов. То же самое Висконти, разве
у него есть, скажите на милость, хоть один несовершенный момент?
Это совершенные и очень личные фильмы.
Когда я говорю "совершенные фильмы", я представляю
себе сразу стерильные голливудские фильмы.
Они совершенные, но не личные.
Но как распознать это "личное начало"?
По тому, есть ли у режиссера потребность рассказать именно эту
историю, а не другую.
Но тогда Вы должны либо изначально знать об этом, либо как-то
увидеть это в самой картине. Спрашивается, как?
Я вижу это, например, в "Одержимости" Висконти, который
просто не мог не сделать эту картину.
Как Вы считаете, можно ли сказать, что Вы подготовили почву
для того признания, которым пользуется теперь западнонемецкий
кинематограф за границей и у себя на родине?
Нет, я бы так не сказал. Может быть я и был первым из всех, кто
нашел хоть какой-то отклик, но все равно я бы так никогда не сказал.
Это должно было произойти, действительно, это должно было произойти,
просто потому, что такой сильный национальный кинематограф, каким
является сейчас западнонемецкий кинематограф, просто не может
остаться не замеченным. И здесь должно происходить гораздо больше
всего. Пока происходит слишком мало всего. Должно прийти понимание,
что те люди, которые делают здесь фильмы, делают такие картины,
которые по меньшей мере не хуже того, что делает Бергман или Висконти.
Откуда Вы черпаете свой оптимизм, если Вы, как Вы сами сказали
мне недавно, даже не видели последних немецких работ?
Да, я так считаю. Если Герцог сумел за эти годы снять десять
картин, то, стало быть, у него была возможность многому научиться,
и если он не продастся, - а он совершенно опредленно никогда не
продастся, и если он рассказывает о тех вещах, о которых он не
может не рассказать, - то его фильмы наверняка должны быть хорошими,
при всей их сложности. Я не могу себе представить, чтобы он когда-нибудь
начнет снимать проходные банальные картины (потому что он сам
не "проходной" человек). Но ведь и в других странах
есть сложные фильмы, которые тем не менее находят свою публику.
Не кажется ли Вам, что Вы, бывший как бы "предтечей"
всего этого движения, оказались теперь на переферии, - то есть
я имею ввиду, что в настоящее время Ваши фильмы перестали быть
в центре внимания и не так широко обсуждаются, как прежде.
Так бывает всегда, людям всегда хочется чего-то нового и новое
им всегда кажется более интресным. Но в моих отношениях с "общественным
мнением", - главным образом с теми, кто пишет, то есть с
критиками, - у меня уже был "кризис", в 1971 году, к
этому времения я уже снял десять картин и люди говорили, все,
он выдохся, и все, что он делает, говно. Вот и сейчас повторяется
тоже самое, будет и следующий кризис, лет через пять.
Давайте еще раз вернемся к теме Вашей необычайной подуктивности
и поговорим о том фильме, который в какой-то мере, быть может,
связан с тем самым "кризисом", я имею ввиду ту, картину,
которой Вы занимались в период между экранизацией франкфуртского
романа Герхарда Цверенца и нынешней картиной. Как называется эта
работа?
Фильм называвется "Мертвый пес фюрера обойдется без праздников".
Но он никак не связан с Харрасом из романа Грасса "Собачьи
годы"?
Нее…
А что это за фильм?
Это комедия. История одного современного деятеля искусств, его
зовут Вальтер Кранц. Когда-то он писал очень хорошие стихи. В
один прекрасный день он вдруг решил включиться в политическую
жизнь, но не просто так, а как стихотворец, он начал писать оды
во славу Кубы; и вот наступает момент, когда оно ничего больше
не может сочинить и так продолжается в течение двух лет; он не
знает, как ему с этим быть; потом у него вдруг получается превосходное
стихотворение , но тут оказывается, что это стиховорение уже написал
другой немецкий поэт, Штефан Георге, именно это стиховорение.
Для него наступает тяжелый личностный кризис. Он начинает отождествлять
себя со Штефаном Георге. У Георге ведь был свой круг , куда входили
его "ученики" , своего рода "апостолы", для
которых он, собственно говоря и сочинял стихи и которым он их
читал вслух; Вальтер Кранц пытается подражать ему в этом. Выглядит
это совершенно нелепо, потому что ему приходится приглашать на
эту роль актеров, которые бы слушали его и которым он должен платить
за это деньги; беда еще в том, что Штефан Георге выглядел настоящим
аскетом, а он - толстяк. У него бесконечные проблемы с женщинами,
потом он увлекается фашизмом, потому что считает что фашизм единственная
настощяая идея, поскольку в жизни существуют властители и те,
кто дает себя подавлять. Он пускается в эксперименты со своим
братом, который страдает душевной болезнью; когда вот так рассказываешь,
то получается, что здесь много чего происходит… Еще тут есть женщина,
которую я позаимствовал у Анри де Монтерланта, из его романа "Будьте
милосердны к женщинам" ; она пишет ему бесконечные письма,
и однажды он приглашает ее к себе, и она становится его единственным
Учеником. Сам он себя, при этом, честно говоря, не осознает как
"госодин", он скорее - "раб". Все кончается
тем, что его спутница умирает, но он даже не замечает этого, он
снова пишет книгу, роман…
Роман?
Да, роман, и…как сказать, он не вопринимает все это как катастрофу,
потому что он знает, что все было изначально неправильно, хотя
и весьма бурно…
Это своего рода "ответ" на критику по поводу "Вознесение
матушки Кюстерс"?
Вечно эти "ответы" на какую-то там критику, не знаю,
нет, я бы так не сказал. Это своего рода опыт, связанный со многими
вещами, которые меня заниммают, лично меня; например с тем, какое
у меня отошение к тому, что я читаю в газете, какое у меня складывается
отношение к определенным вещам, или к людям, с которыми я беседую
и которые говорят так, как будто на дворе все еще 68 год, что
происходит в этот момент у меня внутри, как рождается во мне чувство
агрессии, так что иногда мне просто хочется сказать: "Ну
и уроды, и какое же все это должно быть дерьмо, если эти придурки
до сих пор не могут отвязаться от этого, и цепляются за это безо
вского ума, как будто так ничему и не научились". Как возникает,
стало быть, это чувство агресии, и как я его все-таки потом преодолеваю,
потому что я говорю себе, что это правильный путь. - И вот из
всей этой мешанины чувств и мыслей я пытаюсь построить историю.
Какой из Ваших последних фильмов самы личный?
Во всех моих фильмах так много личного, что мне трудно сказать,
какой из нихболее личный, какой менее…
Если говорить о Вашем коротком фанкфуртском периоде, то после
него у Вас осталось немало чего "в закромах". Франкфуртская
пьеса, которую поставил Даниэль Шмидт (и которая в результате
"умерла" для театра)….
Да, я закрыл все театральные постановки…
И большой кинопроект по роману Цверенца "Земля, как и
луна, не пригодна для человеческого обитания"…
Да, но этот проект в большей степени связан с самим Цверенцем,
чем с Франкфуртом. Я уверен, что я бы захотел экранизировать этот
роман, если бы и не жил во Франкфурте. Что меня особенно привлекает
в этом романе, так это, что он очень точно показывает людей, превратившихся
в больных под влиянием той жизни, которую они ведут, людей, которыйх
город, в данном случае Франкфурт, сделал больными, инвалидами,
полными развалинами. Я, конечно, могу себе представить, почему
он написал такое именно о Франкфурте, потому что я там был; но
это относится в равной степени ко всем городам. Читая этот роман,
я впервые по-настоящему понял, как люди преврщаются в больных,
просто потому, что им больше ничего не остается, как скукожится
и тихо умереть.
Вы читали когда-нибудь Томаса Бернхарда?
Да. Я читал "Каменоломню". Эта вещь показалась мне,
как бы это выразится, она показалась мне тогда, когда я ее читал,
слишком серьезной…
Слишком литературной, философской или слишком глубокомысленной
или какой?
Да, я не могу сказать, что она мне нравится или кажется неправильной,
вовсе нет, тем более, что у меня вообще весьма своеобразный способ
чтения…
Правда? И как Вы читаете?
Я читаю по очень странной системе. Наталкиваясь на что-то, я
начинаю читать, и одновременно стараюсь собрать вокруг этого как
можно больше информации. Это происходит в разговорах, кое-что
я знаю и сам по тому или иному вопросу. Потом я читаю все, что
я могу найти по этому поводу. Из пьес Бернхарда, что я знаю еще?
"Силу привычки"…
Вы бы взялись ставить эту пьесу в театре?
Нее, я вообще больше ничего не ставлю в театре.
Вы разочаровались в театре?
Я всегда был не слишком высокого мнения о театре, так что и разочаровываться
не в чем. Единственное, что меня привлекало в театре, так это,
что там можно было совершенно особым образом работать с людьми.
Правда, у меня самого никогда не было толком такой возможности,
но я так думал про себя: хорошо было бы хоть раз оказаться в такой
ситуации, чтобы иметь возможность на самом деле воплотить то,
о чем ты до сих пор мог только мечтать. Создать нечто в м е с
т е с другими людьми. Для меня, подчеркиваю, только для меня,
потому что другим, вполне вероятно, это под силу, - но для меня,
как я понял, это оказалось невозможным. Ни с одной группой, с
которой я работал, у меня это не получилось.
Вы слишком авторитарны…
Я вовсе не авторитарен…
Или слишком нетерпеливы…
Я не нетерпелив.
Или, может быть, у людей не хватает фантазии?
Нет, просто людям очень нравится, когда кто-то за них принимает
решение, когда кто-то за них будоражит фантазию. Когда я заметил,
что я сам с большим удовольствием принимаю решения, я понял, что
все это не для меня.
А в кино?
В кино с самого начала понятно, что есть один человек, который
принимает решения, и поскольку это ясно с самого начала, то тут
открывается гораздо больше свободы для развития отношений и для
того, чтобы сделать те или иные вещи, гораздо больше, чем в театре,
где все строится на предпосылке, что мы собрались, чтобы сотворить
что-то вместе.
Во время нашей беседы, незадолго до того, как Вы покинули
Франкфурт, Вы сказали на прощание, что собираетесь писать роман.
Когда у Вас появилась эта идея и откуда возникло это желание?
Из-за какой-то исключительной истеричности отношений, сложившихся
у меня теми людьми, которые окружали меня во Франкфурте, во мне
"созрело желание" заняться единоличным художественным
творчеством; грубо говоря, мне захотелось заниматься творчеством,
не будучи окруженным зависящими от меня людьми, при помощи которых
я рассчитываю разобраться с теми или иными вещами, которые меня
занимают в данный момент. И вот именно этого, - возможности при
помощи других разбираться с проблемами, - я оказываюсь лишен,
если сижу один на один с листом бумаги и пишу. Тут у меня нет
никого, кроме меня самого, кто мог бы мне помочь переварить мои
ошибки, и мои слабости и мои идиотизмы. Мне приходится все это
делать напрямую и самому. Я считаю, что это необходимо мне. И
хотя кино все равно остается для меня самым увлекательным, самым
интенсивным и самым прекрасным занятием в мире, мне хотелось бы
попробовать через такую работу немного дистанцироваться от него.
И даже если потом я снова начну снимать, я надеюсь, что я буду
смотреть на все другими глазами и, быть может, сумею найти новые
формы работы.
Это очень личный и вместе с тем несколько формальный побудительный
мотив для того, чтобы начать писать роман… если Вы не знаете,
о чем Вы хотите писать…
Я знаю совершенно точно, о чем я хочу написать…
Я хочу написать роман - не знаю, может быть, это нелепо уже сейчас
говорить об этом, - я хочу написать роман о человеке, психика
которого настолько расстроена, что он больше не может двигаться
(такие случаи бывают на самом деле). И вот в этом положении у
него начинает работать фантазия. Он говорит себе: в моем нынешнем
состоянии, когда я не могу больше передвигаться, у меня есть одна
единственная возможность - привести в движение мою фантазию, мой
разум, чтобы к тому же проверить, от чего я не могу больше двигаться.
Он пытается таким образом докопаться до самых глубин своих фантазий,
до самых глубин воспринимаемой им действительности, и когда ему
удается понять кое-что из всего этого, у него начинает двигаться
рука.
Вы как-то сказали мне, что хотели бы писать этот роман в Америке…
Я вообще еще не знаю, где я хочу его писать. Есть две возможности:
можно уединиться где-нибудь (что было бы, наверное, правильным,
а, может быть, и совсем не правильным, я еще не настолько хорошо
знаю себя); другая возможность - осесть в каком-нибудь сумасшедшем
месте вроде Нью-Йорка и попытаться там найти что-нибудь свое.
Вы ведь наверняка спросите меня, что будет в этом романе от меня…
Разумеется там будет что-то от меня, потому что многое здесь будет
рассказываться через фантазии главного персонажа и эти фантазии
неизбежно будут исходить от меня. И, конечно, это в свою очередь
будет влиять на мою фантазию. Где я буду находится, когда начну
писать роман - может быть, я поеду в Швейцарию, там мне точно
больше нечего будет делать, только писать, а в Нью-Йорке будет
конечно тысячи возможностей отвлечься…
…Тысячи возможностей отвлечься и не писать роман…
Нее, когда у меня есть такие возможности отвлечься, я просто
схожу сума, потому что меня это окрыляет: я чувстсвую себя окрыленным
от того, что могу отказаться ото всех возможностей отвлечься,
открывающихся передо мной. Тогда я тружусь, не покладая рук. А
так, как место, Нью-Йорк кажется мне вполне подходящим.
У Вас уже есть конкретные сроки, когда Вы планируете приступить
к этой работе?
Я начну в августе, и буду писать в течение полугода каждый день.
Вот тогда он и будет готов.
Это Вы для себя так решили, а если что-нибудь Вам помешает?
Все равно это в принципе ничего не изменет, я могу и позже начать.
Если у меня выгорит дело с одной картиной, то все сдвинется на
месяц. Это не имеет никакого значения. Главное, что где-то в течение
полугода я не буду заниматься ничем другим, буду только строчить.
Создается впечатление, будто Ваша жизнь вся заранее распланирована
и это кажется даже странным…
Ну разве же это вся, всего-то до начала 1977…
Если человек принимает решение провести полгода в одиночестве,
чтобы писать каждый день по странице, при том, что он в своей
обычной жизни много общается с разными людми, и работает в кино,
где опять же он имеет дело с множеством людей…
Но тут нужно набраться храбрости, правда? Я считаю это скорее
храбрым шагом, чем признаком распланированности…Просто я ведь
не могу приняться за роман, не закончив все дела, потому что за
ними стоят определенные люди со своими нтересами, надеждами и
желаниями, и я не хочу и не могу их разочаровывать.
А что стало с "группой Фассбиндера"?
Как была, так и осталась.
А что будет делать группа, когда ее "групповод"
исчезнет на полгода, чтобы писать роман?
Никакого "групповода" нет; он появляется только тогда,
когда начинаются съемки, тогда появляется и "группа".
То есть они могут спокойно обойтись без Вас в течение полугода…
Естественно, они прекрасно могут обойтись без меня, может быть,
без меня им даже и лучше…Наверное… Надеюсь…
Я слышал, что Вы собирались вместе с Пир Рабеном поставить
оперу.
Пир Рабен вел переговоры с Августом Эвердингом относительно оперы
для Мюнхенского национального театра, и тогда я сказал: "Здорово,
тогда я тоже что-нибудь напишу, потому что я уже давно хотел сделать
оперу, написать либретто…."
Вас интересует либретто или постановка?
Мне, конечно, интереснее было бы поставить оперу. Но я не хочу,
как не хотел я и в театре, делать что-то готовое, я хочу делать
новое. Это как с театром: я готов заняться снова театром только
в том случае, если я смогу там работать как в кино, то есть конкретно,
прямо, вместе с людьми, которым это интересно и важно, а не так
- сначала читаем пьесу, потом говорим: эту пьесу мы, пожалуй,
поставим, больше я такого делать не буду, я твердо для себя решил.
Может быть, я когда-нибудь и вернусь в театр, скажем, если найдется
такой театр, где можно будет поработать месяца два и делать то,
что тебя действительно занимает. Ну вот, и поскольку я так считаю,
я предпочитаю делать оперу, в которой есть вещи, волнующие и занимающие
меня, как, напрмер, музыка Пир Рабена или сама история.
А что это за история?
Это история Цверенца, о которой я бы не хотел сейчас особо распространяться…У
меня есть своя теория оперы: я считаю, что опера начинается там,
где у людей больше нет возможности говорить, когда их переполняют
чувства и переполняют настолько, что они могут только петь. И
здесь именно такая история. Это будет такая опера, с такой музыкой
и с такой атмосферой, в которой все будет происходить на пределе
чувств, и выразить это можно только через пение. (Во многих операх
я не знаю, почему это нужно петь? У Верди, например, я понимаю,
почему там поют.)
И как будет выглядеть работа над этой оперой?
Я дам Пиру Рабену либретто , а потом уже займусь романом. Ему
понадобиться для работы год или полтора. Но если говорить только
обо мне, то так далеко я не загадываю, когда я приступлю к опере,
не знаю, боюсь тут что-нибудь планировать, вот роман, это да.
Главное, я надеюсь, что работа над романом даст мне необыкновенное
чувство свободы, когда я буду сидеть и писать.
Распланированная жизнь, одержимость работой, это главное о
чем думаешь, глядя на плоды Вашего творчества…
Это относиться больше к работе, она действительно распланирована,
но жизнь, моя жизнь - совершенно не распланирована. Я не могу
"просто жить", тогда я начинаю все воспринмать негативно,
я устаю от людей, становлюсь раздражительным и несправедливым.
И поэтому для меня хорошо, когда я работаю, потому что тогда я
чувствую в себе необыкновенную силу, и тогда я могу делать совершенно
сумасшедшие вещи, в моей личной жизни, вещи, которые я никогда
бы не решился делать, если бы не работал. А когда я не работаю,
- я даже толком и не знаю, как это бывает.
